Каратель

Глава 1

«Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих. Жезл силы Твоей пошлет Господь с Сиона: господствуй среди врагов Твоих. В день силы Твоей народ Твой готов во благолепии святыни; из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое. Клялся Господь и не раскается: ты священник вовек по чину Мелхиседека. Господь одесную Тебя».

– Простите, с вами все в порядке?

«Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной. Из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу».

– Вас укачало? Остановиться?

Трегубов поднял голову, потряс ей. Поглядел мимодумно в зеркало заднего вида. Седые волосы растрепались, лицо, изборожденное морщинами, побелело; в самом деле, выглядел он неважно. И дело не в восьмом десятке, так незаметно пришедшем, – он все последние дни чувствовал себя не на месте. Непривычные чувства, одолевали знакомые, последних приходилось уговаривать не тревожить сердце, не бередить старые раны. Требовалось больше лекарств. Странно, но только сейчас он подумал о себе как о глубоком старике. Прежде на это не хватало времени. А сейчас оно появилось, вдруг, внезапно, в лице молодого человека, встречавшего его в аэропорту.

– Нет, все хорошо, спасибо. Просто я молился.

– Еще раз простите, – Моше резко вывернул руль, старенький седан, визжа покрышками, въехал на мощеную булыжником улицу. – Еще пару поворотов и мы на месте.

– Благодарю, что помогаете мне.

– Не за что. И потом, мы же условились с самого начала.

– Да, верно. Я слишком привык все делать в одиночестве. Такое союзничество в первый раз

– Со мной тоже, – с охотой ответил Моше. Трегубов улыбнулся, разглядывая проносящиеся домики за окном. Все дальше и дальше от центра, все больше похоже на пасторальную деревеньку. Он предполагал, что убежище Аскеля будет где-то в глуши, но чтоб в такой. От аэропорта часа полтора езды, а ведь его новый товарищ постоянно летает по поручениям Симона Визенталя, руководителя Центра еврейской документации, занимающегося поисками нацистских преступников в… наверное, по всему миру.

Трегубов вгляделся в профиль Моше: по возрасту тридцать пять, но на вид за сорок. Виной тому ранняя седина в волосах. Да и вид, с этими перелетами, сменой часовых поясов, довольно потрепанный. Вот и сейчас они встретились в аэропорту, Владислав прибыл в Вену из Берна, Аскель из Лейпцига. Удивительно, как его еще пускают на территорию ГДР. Недаром поговаривают, будто у главы Центра связи с большинством спецслужб мира, а не только с «Моссадом».

Моше снова впился взглядом в дорогу. Узкие улочки, петляли между старых домов, после недавнего дождя на такой мокрой, скользкой дороге легко можно было впечататься в столб ограждения.

– Могу спросить? – произнес Аскель. Трегубов кивнул. – Как вы думаете выбираться из страны после всего?

Владислав смешался, не зная, что и ответить на прямой вопрос.

– Признаюсь, пока не придумал. Да и, если все закончится… нет, даже не знаю и очень хочу, чтоб все там и закончилось. Тридцать лет это тот еще срок.

– Вы правы. Все, прибыли. Вторая дверь слева, с квадратным оконцем.

 

Квартира и походила больше всего на жилище холостяка, причем, забредавшего сюда наездами. Пыльная мебель, пустой холодильник, бессодержательность и небрежность. Вещи свалены кое-как по углам, пол давно не чищен, стекла потемнели от дождей, пропуская куда меньше света. Хорошо, по дороге они заехали в бакалею, закупились необходимым. И сейчас, пока Моше колдовал над микроволновкой, его товарищ устраивался на шатком табурете в кухне.

– Нет, мы туда не пойдем, здесь разберемся. А, черт, забыл. У этого излучателя что-то сломалось еще в прошлый раз, ничего не разогреешь, – Моше пнул старый «Шарп» и высыпав в кастрюлю пакет супа, сел рядом с Трегубовым. – Пока варится, разберемся с делами, не против?

На стол легли документы: несколько телеграмм и скрученный в свиток листок бумаги фототелеграфа. Владислав развернул его: короткое сообщение, едва различимое из-за слабой печати. «Альфонсо Хименес, фото сделано в 1958 году по приезду». И сама фотография Хименеса, едва взглянув на размытое изображение, Трегубов вздрогнул всем телом и выронил листок на пол. Моше резко повернулся.

– Он?

– Он, – хрипло, пытаясь сглотнуть слюну, произнес Владислав. – Точно. Никогда и ни с кем не спутаю…. Воды.

 

– Значит, вот как теперь его зовут, – в который раз произнес Трегубов, пальцами массируя морщинистый лоб. – Вот как. Что-то про него известно еще? Хоть что-то?

– Только то, что успел передать наш человек в Буэнос-Айресе перед арестом. Две недели назад хунта вышла на нашу сеть, уж не знаю, откуда стало известно, но только церемониться с нашими не стали. Сожгли здание, двоих убили на месте, как сказано в газетах «при попытке сопротивления», остальных увезли. Куда – никто не знает. Как обычно и делают. Австрия, конечно, направила запрос, только военные ее сразу послали куда подальше. Где мы и где они. Только родственников смогли известить, – он покусал губу, дернул волосы на затылке. – У сбежавших ведь там целое подполье, к которому мы никак не подступимся.

– Именно нацистов?

– Да, и их прихвостней, вроде вашего Хименеса. Как его…

– Фридрих Хаммершмидт цу Дона. Дворянин из Восточной Пруссии, – взглянув на Трегубова, Аскель наморщил лоб, наконец, перестав дергать себя за волосы.

– Я слышал о роде Дона, читал где-то. Ах, да, по делу Якова Штайница. За ними началась охота еще в тридцать четвертом, чем-то не угодили НСДАП, к сороковому пересажали или перевешали всех.

– Хаммершмидта посадили в тридцать восьмом в Заксенхаузен, – безлико изрек Трегубов. Сотни раз проговаривал он эти слова другим, знающим о лагере, слышавшим о нем, потом, их детям, племянникам, дальним родственникам…. – Туда всех родовитых, неугодных и неприятных властям немцев отправляли. Особенно коммунистов и сочувствующих. Хотя говорят, там и сын Сталина сидел, не знаю наверное. Все известные заключенные находились в старом здании тюрьмы, остальных распределяли по баракам – по вине и по нации. Три раза в день сгоняли на площадь митингов для перекличек. Распределяли наказания, – Владислав допил второй стакан и положил таблетку нитроглицерина под язык. – С сорок первого он и распределял. Потом, – тяжелый выдох, Трегубов случайно раскусил таблетку, – потом…

– Может не стоит… – обычно на этом разговор и заканчивался, очерденым «нет, извините». Но Владислав продолжал, не понимая сам, что на него нашло, вдруг заговорил о том, чего никогда доселе не рассказывал никому из тех, с кем доводилось общаться, с теми десятками и десятками свидетелей, частью отводивших взгляд от Трегубова при одном только имени Хаммершмидта. Не то тридцать лет молчания, не то сам Моше.

– Нет, все в порядке. Договорю. Потом он уводил к «тиру» провинившихся. Неважно, находились такие или нет. Выбирал и уводил, – Моше не знал, что такое «тир», но молчал, не осмеливаясь перебивать и, тем самым, вызывая к жизни новые воспоминания. – Всегда шесть человек. Он любил, когда шесть, ведь стрелял из нагана. Шесть патронов. В «тире» их вешали, вернее, растягивали. Механизированная виселица: узники вставляли ноги в коробку, их там заклинивало, а веревка дергала за шею. После чего Хаммершмидт стрелял. Нет, не так, сперва выжидал минуту, а потом стрелял.

– Он… каждый день так? – не выдержал Моше.

– Обязательно. Без этого, говорил, спать не мог, – Трегубов закрыл лицо ладонями, потер, будто пытаясь смыть воспоминания. Помолчал, потом прибавил негромко: – Все. Нет сил. Потом расскажу.

 

Что знал о Карателе Владислав Ерофеевич Трегубов? Немногое. Сын богатого прусского землевладельца, в начале тридцатых уехал в Испанию, по странным слушкам ходившим в бараке, поначалу примкнул к республиканцам, но вскоре стал ярым франкистом. И в этом качестве, вместе с другими немецкими и итальянскими советниками, грабил Барселону, вывозя в Тильзит, домой, все ценное, что мог найти. Прежде всего, картины Пикассо и других кубистов, Хаммершмидт обожал абстрактную живопись. На этом и погорел, в тридцать седьмом его арестовали за хранение «дегенеративного искусства». На следующий год осудили, дали десять лет и отправили в Заксенхаузен. Другие говорили о пылкой любви к товарищу, но розового треугольника, который носили приговоренные по статье за мужеложство, никто на нем никогда не видел.

Он быстро избавился от робы: сперва начал прислуживать в медблоке, возможно, оттуда и слушки, ведь, там работали большей частью «розовые треугольники». Потом стал начальником барака, потом…. С конца сорок первого и до самого начала сорок пятого раздавал наказания и расстреливал сам. Каждый день. В любую погоду.

Некоторые его ненавидели, иные буквально молились. Была причина столь двоякого отношения: Хаммершмидт, которого называли одни Каратель, другие Благодетель, отбирал шестерых для ежедневной отправки в «тир» не просто так. Обычно брал слабых и тщедушных, вряд ли могущих долго вынести лагерный ад. Для этого ходил на «трассу для испытания обуви», ведшей вокруг здания тюрьмы, по которой заключенные наматывали свои ежедневные сорок километров штрафа, разнашивая ботинки не по размеру и с грузом за плечами. Такое наказание получали за попытки побега, саботаж, распространение сообщений иностранного радио, чаще всего Москвы или Лондона, да еще много за что. Скажем, «розовые треугольники» составляли большую часть этой бесконечной процессии.

С приходом Хаммершмидта на трассу все враз менялось. Люди останавливались, особенно те, кто был обречен бродить вокруг тюрьмы до конца дней своих. Некоторые сбрасывали груз. Впрочем, надсмотрщики немедля возвращали таких в движение. Каратель долго, для многих мучительно долго, бродил вдоль трассы, как перед прилавком, выбирая жертву. Некоторые падали, пытаясь ползти к Хаммершмидту, их отгоняли. Да и знали обреченные, что таких Каратель не берет.

Наконец, он выдергивал шестерых дохляков и вел их, сам, без помощи охраны, к «тиру». Ров за виселицей с каждым днем уменьшался, хотя вроде и имелись в Заксенхаузене крематории, но насколько часто ими пользовались – узники не знали, обычно туда отправляли новых прибывших, даже не завозя на территорию. Заключенных же хоронили в одной огромной общей могиле, а потому она каждый месяц заполняясь до краев, хотя выкапывали ее многометровой глубины, отступала все дальше и дальше от бараков, расширяясь куда-то в лес. Трегубов читал после, что в концлагере нашли вечный покой порядка ста тысяч узников, совсем немного по меркам такой громады, в самые продуктивные годы своей деятельности вмещавшей больше пятидесяти тысяч человек.

Казнили мало, больше доводили: до отчаяния, до самоубийства, до признаний. Заксенхаузен служил своего рода площадкой для испытаний как медицинских так и психологических. Кого-то потом переводили в другие лагеря: Маутхаузен, Бухенвальд, – там они и заканчивали свой путь. Ведь этот лагерь в свое время, в тридцать шестом, создавался именно как способ давления на осужденных. Это потом, после Хрустальной ночи, появились бараки, строго разделенные по вине и нации. Всякий, кто преступал длинный список прегрешений перед администрацией оказывался на трассе и мял и мял обувь, покуда не превращал ее, да и ступни, в месиво.

Многие благодарили его, становясь в колодки. Молились за него, просовывая шею в самозатягивающуюся петлю. Хрипели, славословя, когда получали пулю в грудь. Немногие богохульствовали и проклинали в последние мгновения жизни. Он не любил таких, верно, потому и обладал немыслимым чутьем, почти никогда не брать ненавистников, ну разве что по требованию руководства охраны. Впрочем, те его не особо трогали. Поначалу ругались с ним то за закрытыми дверями, а то и публично за подобное самоуправство. Но только начальники лагеря менялись, а он оставался. И каждый день, за исключением всего нескольких недель за все эти четыре года, когда заболевал серьезно, приканчивал ровно шесть узников. В бараках жаждали быть следующими в его неведомом списке.

На Карателя дважды совершались покушения. Но за это почти никого не вешали, так, десяток-другой для острастки. Да и зачинщиков кажется, не нашли. Он сам заступался за обидчиков, будто рисовался перед ними, будто стремился играть в открытую. Или лгал и себе и другим.

– Вам случалось быть на трассе? – спросил Моше, развеивая мысли. Трегубов кивнул.

– Дважды. Простите, не очень хочется вспоминать. Однажды, в самом начале сорок пятого, он чуть не выдернул меня. Тогда меня поразило странное ощущение легкости, наконец-то. Ни во что не верилось, кроме него. И кажется, никто не знал, что советские войска уже близко.

– Не выдернул?

– Указал, но позади меня тотчас упал в снег другой. Хаммершмидт взял его, оставив меня ползать остаток сорока километров дальше. Больше всего тогда хотелось сдохнуть на дорожке.

Моше покачал головой.

– Все же странно подобное слышать. Я думал, вы…

– А я тогда и был рабом. И только потом решился мстить. Боюсь и тут вас разочаровать, рассказав про Марш смерти.

– Так вы в нем участвовали? – вопрос Аскеля прозвучал так, словно это мероприятие посвящено какому-то празднику, скажем, дню Победы.

– Почти нет. Прошел несколько километров, когда упал и не смог подняться, погрузили на повозку, которую какое-то время тащили на себе товарищи. Потом начался авианалет. Пришел в себя уже в расположении советских войск. Так я снова вернулся в Заксенхаузен на полгода.

Лицо Моше передернулось.

– Не понял, за что? Вы же узник.

– Я сперва тоже не понял, почему держат. Потом узнал, что многие каратели, бежали, переодевшись в форму заключенных. В том числе и сам Хаммершмидт. Его укрывали особенно тщательно, вместе с другими «розовыми треугольниками» довели до Ростока, там его следы теряются. Во всяком случае, официально. Я расспрашивал многих из тех, кто участвовал в Марше смерти, Хаммершмидт растворился среди «треугольников», так говорили. Возможно, взял себе чье-то имя. Ведь это уже начало мая, до победы оставалось всего ничего.

– Подождите, – перебил Аскель. – Почему вас сразу же вернули в концлагерь и держали там столько?

– Я ж не советский, напротив. Происхождение не то. Мне поначалу в тюрьме отдельную камеру выделили, откармливали на убой, думали, свой. Нет, выяснилось, идейно чуждый. Наверное, поэтому и удалось уйти на запад. Снова.

– Как в семнадцатом?

– Я вижу, вы обо мне много знаете. Давайте перейдем к нашим планам, если не против.

Моше кивнул и принялся распаковывать чемоданы.

– Поживете у меня до отъезда. Вы ведь не бронировали номер?

– Вообще-то забронировал. Но не заплатил, не «Риц» ведь, – улыбнулся Трегубов. – У вас в комнате надо провести хорошую уборку.

– Но вы…

– Я вас, Моше, имел в виду.

 

Глава 2

«…к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною. И я сказал: отринут я от очей Твоих, однако я опять увижу святый храм Твой. Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя. До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведёшь душу мою из ада. Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святаго Твоего».

Моше обернулся к Владиславу:

– Так что вы решили? Может, сперва попробуем, а потом будем решать, что и как нам дальше делать.

– Вы правы, Моше, себя надо постоянно пробовать, нельзя расхолаживаться. – Трегубов поднялся, стал медленно собираться. Левая рука болела, на этот раз с утра. Странно, обычно она начинает беспокоить ближе к вечеру. Возможно, просто вчера нанервничался, вот теперь тело отзывается на каждое движение пережитым, перечувствованным, передуманным.

Он и не представлял, что на его просьбу в Центре еврейской документации ответят так скоро и займутся с таким усердием. Даже выслали человека встретить и помочь, чем возможно. Владислав рассчитывал как максимум на собранные ими архивные документы, а вот такого радушия представить никак не мог. Вздрогнул даже, не поверив, когда договорил с операционисткой центра, позвонившей ему через несколько дней после отправки письма в Вену со всеми известными ему подробностями о Карателе. Та сообщила, насколько организация заинтересована в помощи таким, как он, и в поимке таких, как Хаммершмидт. А затем его номер набрал Моше Аскель, заявившей, что теперь Вячеслав Ерофеевич шагу без не сделает, без его помощи и содействия. Правда, поначалу вынужден был разочаровать – названного Трегубовым имени в списках Центра не значилось, но ведь у человека много имен и надо счесть все, прежде чем приступить к тщательным поискам. Странно, но после этих слов, Трегубову подумалось, что он беседует с человеком глубоко верующим, эдаким рабби, потратившим столько же, сколько и он в охоте за нацистами, ведь и голос его звучал подобно трубам иерихонским, и слова, им произносимые, вторили писанию.

Действительность его обманула, ну как, посмеялась немного. Моше оказался молодым человеком, родившемся во время войны, скорее всего. Владислав даже не сразу понял, что вот этот крепыш с табличкой с его именем и фамилией и есть тот самый Моше Аскель, который теперь поведет его за собой в далекое и долгое странствие.

Впрочем, то было вчера, сегодня прошлые мысли думались совсем иначе. Трегубов собрался, они вышли на улицу. С утра захолодало еще сильнее, термометр показывал всего четыре тепла. Конец ноября, он и в Мюнхене, откуда прибыл гость, весьма прохладен, в Вене же к нему добавилась колкая морось и неприятные ощущения в носоглотке, будто воздух здесь столь разрежен, что его с трудом удается втянуть в легкие. Нет, просто сильная влажность. Владислав поторопился надеть шляпу и застегнуть ворот пальто.

Аскель заметил, как его компаньон растирает руку, предложил зайти в аптеку, купить болеутоляющую мазь или таблетки аспирина.

– Тремор у вас случается? – подобно врачу поинтересовался он.

– Нечасто, – Трегубов вытянул левую руку, нет, не дрожала. Затем правую. Подрагивания происходили едва заметно.

– Значит, пистолет удержите. Мы сейчас сходим на стрельбище, это недалеко. Если вам неудобно, можно подъехать на машине.

– Нет, надо подышать свежим воздухом. Последнее время я засиделся дома, – солгал он. И прибавил: – Дожидался ваших звонков.

– Мне приятно, – лицо Моше слегка порозовело. Или это с морозца? – Вы умеете пользоваться огнестрельным оружием?

– Стрелять приходилось, – заверил его Трегубов. – Как бы я иначе стал готовиться к встрече?

– Да, верно, – они зашагали вниз по улочке, свернули, пройдя через парк насквозь и вышли к окраине поселка. Сама столица осталась в получасе езды от этих мест, далее шли вот такие махонькие поселения, вливавшиеся постепенно, один за одним, в город, становившиеся кварталами, обраставшие новыми жителями, домами, заводами. Как те, что они проехали немногим раньше, минут за двадцать до прибытия к дому Аскеля.

– Предпочтения у вас есть? Пистолет, револьвер?

– Думаю, пистолет. С ним проще.

– Перевозить тоже, – прошагав еще несколько метров, Моше вдруг повернул голову и неожиданно спросил:

– Вы столько говорили о Хаммершмидте чуть не как о благодетеле. О других, ему поклонявшимся. Как же вы решились?

Трегубов замялся. В самом деле, тут в двух словах не скажешь. Объяснять долго, а они кажется, уже пришли.

– Я христианин прежде всего. Это мой долг, – совсем кратко произнес он. Его собеседник приостановился.

– Обычно в таких случаях говорят о милосердии и всепрощении.

– В таких случаях говорят иное: «И воззвал Самсон к Господу и сказал: Господи Боже! вспомни меня и укрепи меня только теперь, о Боже! чтобы мне в один раз отмстить Филистимлянам за два глаза мои. И сдвинул Самсон с места два средних столба, на которых утверждён был дом, упёршись в них, в один правою рукою своею, а в другой левою. И сказал Самсон: умри, душа моя, с Филистимлянами! И упёрся силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нём. И было умерших, которых умертвил при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей».

Моше остолбенев, замолчал на полуслове, так и стоял, уподобившись жене Лотовой, обратившись в соляной столп и смотрел, не отводя взгляда от Трегубова, будто видел пред собой гибнущий Содом.

Долго стоял он так. Собеседник его тоже не двигался с места, не говоря ни слова. Минуты шли одна за одной, но ни один не мог ни продолжить разговор, ни отправиться дальше. Наконец, Аскель очнулся.

– Я думал, вы будете говорить от имени Христа, – Владислав не отвечал, тогда он продолжил: – Это… странно. Вы так хорошо знаете библию. И еще более странно, что за все время, что мы вместе, вы не разу не произнесли ни слова из новозаветных книг.

– Наверное, и не произнесу. Тому есть причины, но прежде всего та, что обращаюсь я за помощью не к Сыну, а к Отцу Его. Он укрепляет и защищает и дает надежды в этом деле, именно Он. Это неправильно, верно, обращаться к одному из Троицы, но я не мню себя истинным православным. Я редко пощусь, пропускаю праздники, и воскресенья. Посещаю церковь, лишь когда мне надо, а не Господу моему. Все это неправильно, неверно. Но… – и замолчал на полуслове. Молча проследовал вслед за Моше в проулок.

 

Заведение именовалось «Стрелковый тир Ульмана», увидев надпись на двери с зарешеченным окошком, Трегубов улыбнулся уголками губ. Аскель не хотел беспокоить его названием, вызывать в памяти новый всплеск черных воспоминаний. Он ошибся, всплеска не последовало, слово «тир» у Владислава прочно ассоциировалось со рвом и виселицей.  И еще пожалуй, с долгими ожиданиями на плацу – своей участи.

Моше приветствовали как давнего друга. В тире находилось двое: владелец Михаэль и один из любителей пострелять в выходной – Густав. Оба крепкие мужики под сорок, оба гладко выбриты, белокуры, следящие за собой по мере сил, но с проглянувшими пивными брюшками. Стрельба по мишеням пару раз в месяц не требовала большого напряжения сил.

На Трегубова обратили особое внимание, настолько, что Моше пришлось оправдывать его присутствие – причем довольно странным образом:

– Это мой дядя, знакомьтесь, вот, тоже решил попрактиковаться, – мужчины переглянулись. Михаэль спросил у скромно стоявшего возле почетной доски с мишенями снайперов клуба старика:

– Вы воевали?

Непонятно, но Трегубов зачем-то решил подыграть, и кивнул. Ему выдали мишень – скромный квадрат сероватой бумаги – и пригласили на позицию.

Тир не был большим, его размещение в подвале мало отличало заведение размерами от сходной цирковой забавы. Максимальное расстояние до цели составляло всего-то двадцать метров. Вся длина подвала строения. Впрочем, на доске снайперов указывалось, где можно пострелять на больших дистанциях – вероятно, совсем недалеко. Трегубову вдруг вспомнилась довоенная Бавария – школьные товарищи частенько ходили с отцовыми ружьями пострелять по банкам. Странно, что тогда он не испытывал ни малейшего желания целиться во что бы то ни было. Напротив, отвергал всякую попытку увлечь в подобное мероприятие. Стрелял лишь по приказу, один раз, когда его проверяли на годность Третьему Рейху. Но до полной проверки дело не дошло, славянская кровь обнаружилась раньше. Владиславу немедля выдали белый билет, который можно было именовать волчьим. С ним на хорошую работу, вообще на какую-то работу практически не устроиться. Разве что тайно, как он и сделал незадолго до…

Моше принес пистолет, видавший виды «Вальтер ПП», с покореженной мушкой. Аккуратными точными движениями принялся вгонять патроны в магазин. Потом спохватился, разрядил.

– Соберете? – Трегубов кивнул. – А я пока отгоню мишень на пять метров. Думаю, самое то.

– Вы совсем из меня старика делаете, – на соседнем стенде стрельба прекратилась, Густав, услышав слова Владислава, решил поглядеть, каков тот в деле. Вскоре к нему присоединился и сам владелец заведения, бросивший пересчитывать негустую выручку за сегодня.

Владислав старательно, но и неспешно, принялся вкладывать патроны в магазин, руки немного потряхивало, он не привык, чтоб за ним так пристально наблюдали. В Баварии тиры куда больше и даже на тощего, седого старца, решившего вспомнить службу в вермахте, смотрят с куда меньшим вниманием. Один патрон укатился, упал с полки. Моше спешно поднял, подал ему. Трегубов покачал головой, хватит и того, что есть, передернул затвор.

– Совсем старика делаете, – повторил он и взяв пульт, отвел мишень на десять метров. Взяв в правую руку пистолет, быстро произвел четыре выстрела, прищурившись, с какой-то странной гримасой, вдруг ни с того, ни с чего возникшей на лице. Пригнал мишень.

Михаэль присвистнул. Две «девятки», «восьмерка» и «шестерка», последняя пуля отскочила далековато на три часа, остальные легли довольно близко друг к другу. На шум пришел еще кто-то, поинтересоваться, что эдакого случилось, ему пояснили. Трегубова поздравляли, хлопали по плечу, смеялись над «племянником», которому до «дедушки» семь верст до небес, есть с кого учиться и учиться. Этот пришедший кто-то гоготал пуще всех и добавил: «такие дедушки спасут Германию». Общий восторг; Владиславу стало не по себе.

– Я баварец, а не германец, – холодно произнес он и буквально вытащил Моше на улицу, откуда только силы взялись. Развернул молодого человека и долго вглядывался в побелевшее лицо Аскеля.

– Что это было? – наконец, спросил Владислав. Моше неохотно пожал плечами.

– Вы напрасно ушли. Михаэль хотел откупорить бутылочку за ваш успех, – понимая, что собеседник спрашивает не о том, поспешно прибавил: – Они же мои товарищи, вот и шутят.

– Товарищи такими вещами не шутят. Войну и оккупацию они застали и должны помнить.

– Владислав, я не интересовался их прошлым, как и они не интересуются моим настоящим.

– Это очень многое объясняет. Кроме одного только: почему вы здесь?

Моше тряхнул головой. Вместо ответа предложил вернуться, морось стала переходить в дождик. Нет, лучше на автобусе, тут недалеко остановка.

– Мне лучше сразу вам все объяснить. Понимаете, я не «охотник за нацистами», не руководитель отдела, не службист. Моя должность куда скромнее и не предвидит скорых изменений, хотя я занимаю ее уже шесть лет. И буду занимать, верно, еще столько же. Да, я много езжу по Европе, иногда и заезжаю за «железный занавес». Но я всего лишь письмоводитель. Встречаюсь со свидетелями, представителями организаций, копаюсь в архивах, перебираю бумажки – чтоб другие могли найти и достать. Те, с кем я порой провожу время, считают меня неудачником, отчасти они и правы. Ведь я в Центре не добился ничего особого, не продвинулся. Простите, Владислав, ваша история заинтересовала меня больше всего потому именно, что вы сами, тридцать лет, выслеживаете одного человека, вы исколесили мир, вы… простите еще раз, но мне захотелось быть вам полезным. Помочь, чем смогу. Центр отказал в помощи, а я не мог сообщить вам об этом. Не решился.

Он стоял потупив голову, будто провинившийся школьник. Трегубов долго смотрел на Аскеля, привычно хмуря лоб и шепча под нос, повторяя его слова. Раздумывая. Потом положил руку на плечо.

– Все верно. Знаете, когда я первый раз говорил с вами, я представлял себе эдакого убеленного сединами рабби, который наставит меня и укажет путь. Истина оказалась иной, но суть не изменилась. Пусть вы и не таков, каким я вас представлял, вы оказали мне бесценную услугу. Вы придали мне сил, вы обозначили окончание моих странствий. Господь говорил вашими устами. Я слышал Его в вас, и слышу сейчас. Отбросьте все это, наносное, подумайте, сколько вы сделали для меня. Не для меня, но для погибших, отвернувшихся от Господа истинного, от покровителя и спасителя нашего, променявших Его на златого тельца. На Карателя, устами коего говорил сам Диавол, призывая в геенну огненную. И они, подобно агнцам, шли на заклание, шли с восторгом, с умилением, с песней. Радовались смерти и грядущим мукам, ибо считали, что Царствие открылось им. Разве не ряди них, не ради их семей, я ищу Хаммершмидта? Разве не ради спасения их, даже в адовом пекле, я стараюсь?

Моше молчал, не зная, что сказать. Они вошли под свод остановки, дождь припустил еще сильнее, забарабанив по крыше. Изо рта Владислава начал появляться парок при каждом слове, предвестник скорых заморозков.

– Я никогда не думал в таком ключе, – наконец, произнес молодой человек. – Ни о вас, ни о себе. Я… иначе смотрю на свою работу и на помощь вам.

– Попробуйте взглянуть с моей стороны, – предложил Трегубов. Аскель кивнул.

– Попробую. Но скажите мне, вы ведь тоже веровали в Хаммершмидта, тоже жаждали смерти от его руки, тоже бежали мыслями к нему.

– Да, – не дав договорить, отрезал Владислав. – Именно так. В лагере я не постился, не молился, я запамятовал о Господе сущем, о Духе Святом, обо всем на свете. Мысль моя была смерть, и ей я упивался, ей жил, ей старался избыть себя. Я жаждал умереть, торопил смерть, я отрекся от Бога. А Он от меня нет, не забыл меня. Он ждал, когда я снова взгляну на небо, когда… когда начался Марш смерти, когда меня бросили на телегу, я видел небеса, но не различал их. И в тот миг, пришедший после налета, вдруг почувствовал иное. Все пески спали, я впервые снова узрел небеса. И когда меня подняли и вернули в лагерь большевики, безбожники, Дух Божий вошел в меня. Я не шептал, но орал молитвы во Славие Его, я благодарил Его, я плакал, я…. Тогда я обрел нынешнего себя, – иным, надтреснутым голосом произнес после недолгого молчания Трегубов. – Тогда я понял, что должен избыть в себе все, что случилось со мной и Хаммершмидтом, и прекратить его путь. Низвергнуть в бездну, откуда он вышел. И как иудеи шли к своему царству, так и я иду к своему. Почти так же долго, – улыбнулся краешками губ он, но лицо осталось недвижным, не изменилось.

Суровое окаменевшее лицо первого христианина. Такого, верно, распинали на улицах и травили зверями в амфитеатрах Рима, подумалось Моше. Человека с каменным лицом и ледяным взором смотревшего на своих палачей. От этой мысли Аскелю сделалось не по себе. Он вздрогнул.

– Но теперь я верю, мои странствия заканчиваются. Я исполню свой долг пред Господом. Завершу давно начатое. Вы воистину придали мне и сил и веры, – закончил Владислав. Моше с трудом заставил себя отвести взор от его лица. Подошедший автобус скрипнул дверями.

– Завтра я поеду в аэропорт, покупать билеты, – произнес молодой человек негромко, прежде, чем по радио объявили следующую остановку.

 

Глава 3

«И воздал мне Господь по правде моей, по чистоте моей пред очами Его. С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним — искренно, с чистым — чисто, а с лукавым — по лукавству его. Людей угнетённых Ты спасаешь и взором Своим унижаешь надменных. Ты, Господи, светильник мой; Господь просвещает тьму мою. С Тобою я поражаю войско; с Богом моим восхожу на стену. Бог! — непорочен путь Его, чисто слово Господа, щит Он для всех, надеющихся на Него. Ибо кто Бог, кроме Господа, и кто защита, кроме Бога нашего? Бог препоясует меня силою, устрояет мне верный путь; делает ноги мои, как оленьи, и на высотах поставляет меня; научает руки мои брани и мышцы мои напрягает, как медный лук. Ты даёшь мне щит спасения Твоего, и милость Твоя возвеличивает меня. Ты расширяешь шаг мой подо мною, и не колеблются ноги мои. Я гоняюсь за врагами моими и истребляю их, и не возвращаюсь, доколе не уничтожу их;  и истребляю их и поражаю их, и не встают и падают под ноги мои».

Моше молчал. Видя, как изменилось выражение Трегубова, поняв, что тот снова молится. Лишь когда лицо Владислава переменилось, произнес негромко:

– Вы удивительно много помните из библии, – Владислав смутился.

– Не так и много. Хотя заучивать принялся совсем недавно. Память вдруг стала подводить, буквально слова забывались, то одно, то другое. Грех не обратиться к Писанию. Стал выучивать то из Псалтири, то из Царств. По-всякому. Да и знаю немного, цитат сорок, может, больше, не считал. Самое главное, что чаще всего повторяется. Что помогает сильнее, от чего чувствуешь силы, как после бодрящего холодного душа. Но ведь и вы, думаю, знаете эту книгу ничуть не хуже меня.

Однако, Моше головой покачал.

– Много хуже, уверяю.

До Касабланки они добрались через три дня – разгулявшаяся непогода задержала многие рейсы, в том числе и тот, что нужен был обоим. Лишь когда небо высветлилось, объявили посадку. Первый день они еще дежурили в аэропорту, надеясь на лучшее, но дождь перешедший в снежный шквал, отменил отложенные рейсы: пришлось возвращаться. Следующие сутки Моше просто звонил в аэропорт, спрашивал о рейсе «Эр Франс», нет, без изменений. Лишь вечером, когда буря окончательно утихла, он услышал добрые вести.

Они отправились за четыре часа до отбытия рейса и правильно сделали: дорога столь обледенела, что ехать пришлось на второй передаче, километров сорок, от силы. А в столице и вовсе много времени ушло на пробки. Успели к самой регистрации. По дороге Владислав заметил: «Это проверка вашей веры, моей Господь напроверялся еще когда». Моше кивнул, было заметно, что он и так на иголках, все последние дни, а сейчас, боясь опоздать, с трудом себя сдерживает. Трегубов предложил прочесть один из псалмов, но тот отказался. Наконец, добрались.

Марокко встретило их холодным дождем и стылым северо-западным ветром с океана. Будто и не улетали никуда, только во времени переместились на несколько дней назад.

– Вот уж не подумал бы, что и здесь бывают такие погоды, – заметил Владислав, оглядывая пустынное взлетное поле, поливаемое стылым дождем.

– Вы никогда в Магрибе не были? – тот покачал головой. – Зимой тут обычно так и есть. Дожди и прохлада, как поздняя осень в Вене. Или у вас, в Мюнхене.

– Или лето у нас, в Санкт-Петербурге, – неожиданно вспомнил его собеседник. – Правда я мало пожил в Российской империи, чтоб хорошо помнить разные годы, мне было-то всего двенадцать, когда мы переехали сперва в Севастополь, а затем, через Румынию, к дальним родственникам в Мюнхен. Вот ту поездку я не помню совсем, было это зимой семнадцатого, запомнились только лютые холода и время, потерянное на пустых полустанках. Где-то добирались в переполненных вагонах, где-то и вовсе на платформах, нанимали телеги…. Мой отец погиб за год до этого в боях под Ригой, маме вручили похоронку и георгиевский крест. Как жаль, что он остался в России. Вместе почти со всем нажитым, мы уезжали, бросая все, что не могло понадобиться по дороге. Включая и самое дорогое для памяти. Мне наверное, повезло, ведь все самое дорогое я еще раз потерял в один день и час.

Он надолго замолчал. Моше свистнул такси, договорился с водителем. В Касабланке путникам не потребовались обменные пункты, здесь свободно ходила любая европейская валюта. Однако, предпочтение отдавалось французским франкам, которых у Аскеля оказалось порядочно. Трегубов хотел вмешаться, разделить финансовое бремя, но молодой человек только качал головой, мол, успеете, вам еще на перелет и поиски в Буэнос-Айресе немало понадобится. А я здесь по делам Центра.

И верно, за два дня, что они провели вместе, в номере, Моше не раз встречался с самыми разными людьми. Одних его попутчик мог определить как бизнесменов, но другие явно тянули на прохиндеев и мелких мошенников. Впрочем, неудивительно, Касабланка, город соблазнов, был будто создан для подобных типов. В стороне от Европы, всего в нескольких десятках километрах от нее, проворачивались аферы, могущие стоить и состояния и веревки в соседней стране – здесь же на все смотрели сквозь пальцы. Больше того, местные правоохранители, по заведенной традиции, которую высмеивали немецкие газеты и журналы настолько часто, что она казалась мифом, предлагали любые свои услуги за определенную, строго регламентированную мзду. Продавалось и покупалось буквально все, куда там Вавилонской блуднице из писаний Даниила или иных пророков. Это уже следующая ступень развращенности.

Вечером первого дня Моше попросил Трегубова надеть костюм, настроил освещение и щелкнул того на «Никон». Камеру унес немедля, а через день вернулся с потрепанным паспортом с новой фотографией. Паспорт был на имя подданного Германии Франца фон Хорна.

Трегубов в немом изумлении пролистывал документ, разглядывал водяные знаки, микропечать, затем достал свой, стал сравнивать.

– Не волнуйтесь, паспорт подлинный. Его потерял гражданин ФРГ, а вот полиция помогла найти и переписать на другое имя. На ваше.

– Зачем мне это? – непонимающе произнес Владислав.

– В Аргентине вряд ли прицепятся к бывшему помещику из Саксонии, а вот на русского с немецким паспортом посмотрят косо, тщательной проверки не избежать. А это вам необходимо?

– Заподозрят коммуниста?

– Если не хуже. Лучше проскользнуть тишком, сделать дело и так же спокойно вернуться. И не доставайте бумажник, это плата за услугу, которую полицейский фотограф задолжал мне. Теперь мы квиты, чему оба рады.

– А что может быть хуже коммуниста для Аргентины? – не выдержав, поинтересовался Владислав.

– Перонист, сторонник умершего президента. Впрочем, хунта относит к ним всех, кто не согласен с ее методами, насколько я понимаю. Вот и наших тоже, увы, – он вздохнул. И после паузы: – Не боитесь?

Трегубов покачал головой.

– Я боюсь только одного – промахнуться. А остальное… не суть. Если паспорт надежен, если пистолет…

– Можете даже не совмещаться. Паспорт, как я говорил, настоящий. А пистолет вылетел вместе со мной из Вены в чемодане. Вы в этом же чемодане возьмете его с собой. «Вальтер ПП», из похожего, но качеством хуже вы метко стреляли в тире у Михаэля.

– Не только у него, – отметил собеседник. – Довольно часто. Неплохой пистолет, претензий, сколько помню, не возникало.

– Хотя в тирах часто подсовывают всякую дрянь, если не приходишь со своим, – тут же добавил Моше. Оба улыбнулись, нервное напряжение, невольно сковавшее обоих, немного разрядилось.

Аскель вытащил чемодан со своими пожитками, распаковал его. Осторожно отделив крышку, показал Трегубову потайное отделение за ней, закрытое тонкой металлической пластиной; сам чемодан был из дуралюмина, чтобы меньше биться в багаже и не деформироваться при падениях, устраиваемых неловкими грузчиками. По углам отделения находились части пистолета. С виду понять, что это именно «Вальтер» невозможно было, только выложив все детали на стол, включая патроны, Владислав догадался об их смертоносном предназначении.

– Сейчас я покажу, как их собирать, а затем вы попробуете. Инструкцию я на всякий случай положу в ваши бумаги, мало ли что. Как и фотографию Хаммершмидта.

– Она мне зачем? – спросил, и тут же сам ответил на вопрос. – Да, спасибо. Не придется долго искать. Не знаете, у него есть родные в Буэнос-Айресе?

– Даже не представляю. Все, что нам известно наверняка – дата приезда и город проживания, проверить подробности мы не успели. Это все, что успел сообщить наш агент, мир его праху, – Моше снова вздохнул и продолжил: – Все же странно. Вы не находите, как со стороны вы похожи, палач и его жертва. Оба произошли из богатых, знатных семей, у обоих отняли все, оба оказались в концлагере…. Поневоле поверишь в рок.

– Или провидение. Да, я задумывался не раз об этом. О Хаммершмидте мне не так много известно, особенно это касается его родных и близких, я ведь только пытался следовать за ним, не вдаваясь в подробности, найти и наставив пистолет, заставить понять, за что и почему я намерен мстить. Если он еще помнит, надеюсь, Господь, откроет память Карателю, даже если тот окажется в маразме. Он поймет и уйдет в ад, – Владислав сам выдохнул.

– Так и должно случиться, – поддержал Моше, не зная, что лучше сказать Трегубову.

– Видно, так и было предначертано. Я происходил из обедневших в шестидесятые дворян, наш род разорился после освобождения крестьян, а до того, насколько я знаю, мы владели значительными имениями близ Твери и домом в столице. В Санкт-Петербурге, понятно. Хаммершмидт-старший так же происходил из обеспеченных купчин, но титул получил, женившись на дворянке из Восточной Пруссии. Я зачем-то пытался узнать, сколько у него имелось земли и какой, но так и не нашел данных. Впрочем, это все блажь. Учились мы с Карателем в лицеях, да что говорить, мы ведь одногодки, он на пятнадцать месяцев меня моложе. Отца Каратель потерял на войне, я во время революции. Обоих воспитывала мать. Оба женились в двадцатые и оба примерно в одно время – судя по рассказам в бараках, он нашел себе невесту из баварских предпринимателей. Я тоже жил тогда в Баварии, вот только наш брак оказался скоротечен. Хотя и его тоже: я прожил с женой три года, он четыре. Потом разошлись. Детей не случилось, ни у него, ни у меня. Потом он попал в концлагерь, меня в тот год арестовали по подозрению в связях с коммунистическим подпольем, смешно, что в Мюнхене в те годы где-то можно было найти коммунистов, уж скорее, приверженцев будущего фюрера. Через полтора года пришли за мной, засадив в Заксенхаузен. Где он уже выслуживался.

– Но вы ведь….

– Разве я похож на такого? Не умею, не могу, никогда не смог бы повесить такой грех на шею, ради лишнего ломтя хлеба или возможности не стоять на плацу в зимнюю бурю. Не смог бы, так воспитали, так заповедали.

– У вас были замечательные родители, – произнес Аскель. Трегубов чему-то нахмурился.

– Возможно, у него тоже. Ему дали все, лучшее образование, надежную работу, возможности выдвинуться, идти по жизни легко. О его жене я тоже слышал, в концлагере, краем уха, заключенные рассказывали. Порядочная, верующая девушка…. Наверное, о моей говорили похожее.

– Что же случилось?

– Почему мы расстались?

– Нет, я о Хаммершмидте. Что с ним произошло?

Трегубов собрал пистолет, показал его Моше и принялся разбирать, раскладывая по углам чемодана. Не с первого раза запомнил, что и куда надо вкладывать, впрочем, особой надобности в том не имелось, главное, извлечь и собрать. А по истечении надобности просто выбросить.

– Не знаю. Бывает так, что в человеке есть червоточина, искус, на который его легко поймать. Бывает, что страх или боль или желание пересиливает веру, дает ложную надежду, иллюзию верной тропы. Искус тем и страшен, что мало кто способен выдержать его. Даже я. Ведь я не один год ходил под очарованием смерти, забыв о Господе, о себе, о других, обо всем забыв, и только убытие Карателя повернуло меня к Богу. Только тогда я вспомнил о Нем.  С ужасом думаю, а что, если бы меня не подкосил тот марш? Что, если бы остался до конца, предаваясь и дальше искушению смерти? Верно, Господь милосерд и к падшим и забывшим о нем, раз дает и дает все новые возможности вспомнить о Его бесконечном милосердии и могуществе…. И с той поры, я не знаю усталости и боли, сомнений и раздумий, я шагаю и жду, жду неминуемой встречи с Хаммершмидтом.  До которой, да хранит всех нас Господь, осталось недолго.

 

Дни летели быстро. Казалось, они только приехали, а уже настала пора расставаться. Погода будто сошла с ума – все это время Касабланку поливали дожди, то сильные, то редкие. И если Моше, бывавший тут довольно часто, только улыбался, говоря, мол, зимой в этих краях всегда так, ветер с севера наталкивается на Атласские горы и устраивает бурю на неделю, то для Владислава происходящее было в новинку. Никак не верилось, что в пустыне тоже льют дожди, настоящие потоки с неба. Будто всевышний намекает на что-то, нечто важное, дает знамение, не то поспешить, не то еще раз оглядеться окрест, подготовиться загодя, и к путешествию, и к предстоящей встрече. Трегубов тревожился, даже привычные таблетки помогали мало.

– Странно, – частенько говорил он сам с собой, совершенно позабыв при этом о собеседнике, воспринимавшем слова на свой счет и не знавшем, что старик приобрел эту недобрую привычку разговаривать на важные темы с единственным собеседником, кроме всеблагого, что был у него все последние тридцать лет. – Прежде никогда так не волновался. А сейчас только Псалтирь спасает. Ни таблетки, ни распятие. Только чтение псалмов. Когда-то читал много разных книг, в том числе и оскорбляющие молитвослов, но к чему иные книги, если есть одна, самая важная.

– Вы говорили, что выучиваете псалмы наизусть, – решил прервать его мысли Моше.

– Да… ах, простите, друг мой, скверная привычка размышлять вслух. Прежде я читал стихи, мама говорила, что я знал «Бородино» Лермонтова наизусть в четыре или пять лет, сейчас точно не вспомнить. Да и сам кропал что-то в рифму. Давно ж это было.

– Сейчас нет?

Трегубов твердо покачал головой.

– Ни к чему это. Пустое лукавство. Предо мной путь, незачем на нем юлить. Надо идти и идти ровно и твердо. Отвлекаться я просто не имею права. Тем более, когда путь этот есть дар свыше.

– Подождите, я хотел вам дать прочесть одну книгу.

– Не стоит. Я не читаю других книг. Помогает только одна. Надеюсь, требник на немецком у меня не отберут на таможне? Читаю я только на этом языке, после бегства, да нет, позже, после концлагеря окончательно перестал общаться на русском. Разве что с Всевышним.

Моше тряхнул головой, ответив, мол, нет, конечно, с требником вас даже упертый католик охотно пустит. Не «Капитал» ведь.

Он хотел пошутить, но его собеседник отнесся к словам совсем иначе. Посерьезнел и снова достал пистолет, вынул его из чемодана, собрал и так же довольно быстро – на все ушло не больше десяти минут – разложил по отделениям. Захлопнул потайное отделение, щелкнул замками. Вдруг лицо его странно переменилось.

– Знаете, у нас в имении был замечательный сервант с потайной дверцей, куда отец клал свои старые документы. Другая дверца этого серванта предназначалась для меня, моих игрушек, мне ведь тоже хотелось быть похожим на папу. Я туда складывал не только солдатиков, но и свои первые стихи. Сейчас имение и все его ценности достались большевикам, интересно, они раскрыли хоть одну его тайну? И если да, то что подумали новые хозяева, найдя мои ученические стихи в шкафу, где, верно лежали годами до этого их носки, платки, сорочки? Лежали, укрывая секрет бог весть какой давности. А ведь в отделении у отца лежала Библия. Что с ней они сделали – выбросили, продали. Большевики ведь отвергли все. Не знаю, есть ли у них сейчас действующие церкви, говорят, есть, но как-то не верится.

– Вы так говорите, будто в другой стране родились, – произнес Моше.

– Так и есть. Советский Союз для меня не родина. Я… – Трегубов запнулся. – Я даже не знаю, что родиной считать. Баварию, Германию? Что именно? Как будто вовсе без нее вырос, как перекати-поле.

– Вас в лагере уговаривали вернуться? – неожиданно спросил Аскель.

– Да, следователь не раз предлагал. Я отказался, конечно. Куда мне – в новый барак? Да и не в этом дело, не в бараке, я ведь полжизни скитаюсь, как народ Израилев в поисках дома. Невыносима мне жизнь в безверии, в пустых городах, в домах, в комнатах, где не теплится лампада. Где нет горних мыслей, а есть лишь планы, пятилетки, стройки века и лагеря, лагеря…

– Сейчас в СССР нет лагерей.

– Почем вы знаете? – Моше пожал плечами, намекнул на газеты, которые пишут, Трегубов махнул рукой. – «Правда» тоже газета, и тоже что-то пишет, неужто вы ей верите? Вот именно. Ничего за тридцать лет не переменилось. И это самое мучительное. Будто ничего и не переменится вовек. Как проклятье какое.

Он замолчал, бессильно опустив руки на колени. Аскель подошел, дружески положил ладонь на плечо. Владислав не поднял головы, не обернулся.

– Много дум передумалось за эти годы, много плохих и хороших. Давайте перестанем поминать дурное, сосредоточимся на том, что важно и нужно сейчас. На будущности, той, в которую мы с вами верим.

– Да, конечно, – кивнул молодой человек и неожиданно прибавил. – А ведь и я по рождению похож на вас. Тоже перекати-поле. Родился в Испании, удивительно, что в стране еще оставались такие, как мы. Вроде изгнали еще в шестнадцатом веке…. Когда к власти пришел Франко, мои родители бежали в Швейцарию, ну я тоже, что мне было тогда, всего два года. Не знаю, почему, ведь ни родных, ни знакомых здесь не было. Странный выбор. Наверное, только потому, что государство нейтральное, а вокруг разгорается пожар новой войны, – он помолчал и затем продолжил. – Позже мы смогли получить гражданство, а затем я переехал на учебу в Вену. В университете познакомился с товарищами, работавшими на Центр еврейской документации. После окончания вуза начал сотрудничать с ними.

– Неисповедимы пути Господни, – тихо ответил Владислав. Моше покачал головой.

– Простите, Владислав. Я родился в семье социалистов.

– И что с того?

– Я не очень верующий человек. Вернее, совсем.

– Но… постойте, не усложняйте, Моше. Библию-то вы читали, конечно.

– Да, читал. Когда вырос. Даже обрезан, дед настоял, но ни иешивы не посещал, ни синагоги. Я… вы понимаете, кто я, Владислав. Я должен был вам сказать об этом.

– Да, да понимаю. Но лучше не произносите вслух.

 

Остаток времени до отъезда в аэропорт они большую часть времени молчали. Каждый казался погружен в свои думы. Моше занимался классификацией и упорядочением полученных или выкупленных документов, Всеволод старательно готовил себя к предстоящей поездке. А еще пытался выкинуть злые мысли из головы, мысли нашептывающие ему дурное о его попутчике. Особенно  псалом тринадцать, надсадно звенящей в опустошенном разуме. Зачем ему открылся Моше? Ведь мог не делать, но решился, захотел, почему? Трегубов хотел подарить ему Пятикнижие Моисеево, оно, купленное прошлой неделей в лавке, теперь лежало в чемодане, он решительно не знал, что делать с подарком. Но и хорошо, что не подарил, иначе поставил бы Аскеля в неловкое положение, все одно заставив его раскрыться. Да и почему он должен вдруг перестать верить человеку, столько для него сделавшего? Отвернуться от него? Убояться самого присутствия? Господь с ним говорит или Диавол искушает?

«Сказал безумец в сердце своём: «нет Бога». Они развратились, совершили гнусные дела; нет делающего добро. Господь с небес призрел на сынов человеческих, чтобы видеть, есть ли разумеющий, ищущий Бога.  Все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного. Неужели не вразумятся все, делающие беззаконие, съедающие народ мой, как  едят хлеб, и не призывающие Господа? Там убоятся они страха, ибо Бог в роде праведных. Вы посмеялись над мыслью нищего, что Господь упование его. «Кто даст с Сиона спасение Израилю!» Когда Господь возвратит пленение народа Своего, тогда возрадуется Иаков и возвеселится Израиль».

Псалом бился, пульсировал. Прежде с ним не случалось подобного отторжения. Даже в концлагере. Даже к «розовым треугольникам» к которым он должен был по определению, данному свыше, испытать отвращение, омерзение или что-то похожее. Нет, не испытывал, для него они ровно такие же узники, как и другие, ни лучше, ни хуже. Что не так в Моше, разве сказал, что отрекается он от Господа, разве хулил Его и поносил святых Его. Наставлял путника своего на путь ложный, изъязвлял его словами дурными, порочил или злословил? Напротив. Открыл душу, сам открылся. А он – он не мог преступить и потому молчал, не глядя на Аскеля, а тот, понимая, какая буря лютует в душе Трегубова, так же помалкивал, пережидая ее порывы.

Наконец, когда они добрались до аэропорта, когда пришло время регистрации, Аскель прервал затянувшуюся паузу.

– Главное, не переживайте. Забудьте про багаж, читайте требник, он ведь помогает вам лучше всякого лекарства. Ну и лекарства не забывайте. Здесь я просто дам взятку таможеннику, чтоб вас пропустили без проверки, ни к чему лишние треволнения, пройдете как дипломат, – Всеволод невольно улыбнулся, впрочем, улыбка его вышла жалкой и тут же потухла. Моше недолго молчал, затем продолжил: – Как прибудете на место, первым делом обменяйте дойчмарки на песо, прямо в аэропорту. Неважно, что курс невыгодный, лучше соблюдать правила хунты. Она в стране полгода всего, потому и метет метлой. Не забывайте, вы отныне Франц фон Хорн, ищете товарища по Второй мировой, лучше держаться этой легенды, ведь неизвестно что именно Хаммершмидт наплел и властям и соседям. Или родным, я не знаю, с кем он, кто он сейчас. Лучше идти как к товарищу. В любом случае, у вас будет время, пока он пытается вас вспомнить, и вспомнив, ужаснется. А вы, как сами говорили, выстрелите. Фотографию не забудьте показывать, да что я, вы лучше меня в сыске разбираетесь. Все же столько лет…

– Впустую, – тихо произнес Трегубов. – Без вас я бы еще столько же искал, кривыми путями Иакова. Где я только ни был, куда не заезжал, всю Европу исколесил. Несколько раз находил тонкую ниточку, но она рвалась в руках, когда я оказывался на месте. И вот только у вас увидел фотографию Карателя. Мне удивительно на сердце сейчас.

– Все у вас получится, обязательно. Искать Хименеса проще всего через официальные каналы, закажите справку в гостинице, разузнайте у таксистов. Он живет в городе, так что много времени на поиски не уйдет. Но на всякий случай, забронируйте номер на неделю хотя бы.

– Разумеется. Спасибо вам, Моше, за все ваши труды.

– Вам спасибо.

– За что? – несколько изумленно приознес Трегубов. Аскель смутился, порылся в вещах и вынул коробочку. Открыл.

– Я хотел, чтоб вы носили их, – он протянул Всеволоду швейцарские часы, верно, дорогие. – Они показывают и время и фазы луны и направление на север, – стрелка компаса дрожала на плотном кожаном ремешке часов. – Это как память. Мало ли что. Но я очень надеюсь, что вы вернетесь.

– Не знаю, Моше, никогда не думал о возвращении. Вы уж простите старикову блажь, но я отдамся на волю Господа и местных властей. Что они решат, то и будет.

Аскель помолчал. Потом медленно произнес.

– Знаете, я боялся куда худшего. Что вы решите и себя тоже…

– Но как же я могу, пред Господом, пред врагом, пред всеми ними? Моше, вы… но вы все равно удивительный человек. Не стоило беспокоиться об этом. Я не преступлю законов Божьих. Я остановлюсь, как останавливается заведенная игрушка. Положусь на Всеблагого – что будет, то и будет.

– Я очень надеюсь, что вы вернетесь. Я буду ждать вас.

Трегубов крепко пожал руку Аскелю. И решительно кивнув, прошел к взлетному полю, где подруливал к зданию тяжелый многоместный «Макдонелл-Дуглас» компании «Пан Америка».

 

Глава 4

«Боже хвалы моей! не премолчи, ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные; говорят со мною языком лживым; отвсюду окружают меня словами ненависти, вооружаются против меня без причины;  за любовь мою они враждуют на меня, а я молюсь; воздают мне за добро злом, за любовь мою — ненавистью. Поставь над ним нечестивого, и Диавол да станет одесную его. Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет в грех; да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмёт другой; дети его да будут сиротами, и жена его — вдовою; да скитаются дети его и нищенствуют, и просят хлеба  из развалин своих; да захватит заимодавец всё, что есть у него, и чужие да расхитят труд его; да не будет сострадающего ему, да не будет милующего сирот его; да будет потомство его на погибель, и да изгладится имя их в следующем роде; да будет воспомянуто пред Господом беззаконие отцов его, и грех матери его да не изгладится; да будут они всегда в очах Господа, и да истребит Он память их на земле, за то, что он не думал оказывать милость, но преследовал человека бедного и нищего и сокрушённого сердцем, чтобы умертвить его; возлюбил проклятие, — оно и придёт на него; не восхотел благословения, — оно и удалится от него; да облечётся проклятием, как ризою, и да войдёт оно, как вода, во внутренность его и, как елей, в кости его; да будет оно ему, как одежда, в которую он одевается, и как пояс, которым всегда опоясывается. Таково воздаяние от Господа врагам моим и говорящим злое на душу мою! Со мною же, Господи, Господи, твори ради имени Твоего, ибо блага милость Твоя; спаси меня, ибо я беден и нищ, и сердце моё уязвлено во мне. Я исчезаю, как уклоняющаяся тень; гонят меня, как саранчу. Колени мои изнемогли от поста, и тело моё лишилось тука. Я стал для них посмешищем: увидев меня, кивают головами. Помоги мне, Господи, Боже мой, спаси меня по милости Твоей, да познают, что это — Твоя рука, и что Ты, Господи, соделал это. Они проклинают, а Ты благослови; они восстают, но да будут постыжены; раб же Твой да возрадуется».

– Вам пора, – произнесла стюардесса.

Трегубов очнулся, огляделся по сторонам. Надо же, умудрился задремать, пока путешествовал через экватор, забылся совершенно пока летел, в другое полушарие, в другую страну – снова один. Посмотрел на часы. Все же, не решился принять подарок Моше, не смог переступить – положил в багаж. Доставать не хотелось.

Он последним прошел к двери, к металлическому трапу, подрагивавшему под неторопливо спускавшейся немолодой парой. И задохнувшись, отпрянул в салон. Солнце ослепило его, запахи одурманили, жара обуяла, шум и гвалт аэропорта впились в уши.

– Вам нехорошо? Может, помочь? – но он спустился, кое-как переставляя ноги, на плавящийся асфальт полосы. Медленно побрел к белесому зданию аэропорта. Мысли мешались, путались. Громада зала, пробиваемая насквозь солнечными лучами, только концентрировала в себе жар наступающего дня. Еще нет двенадцати, но дышать уже трудно. Очередь из пассажиров «Макдонелла» выстроилась змейкой возле одной из стоек. Всеволод опустил ставший разом тяжелым чемодан на кафельный пол, вздохнул, промакивая лоб платком. Плащ Трегубов снял еще в самолете, настало время пиджака. Рубашка под ним взмокла мгновенно, стоило только выбраться под одуряющее солнце.

Все же скверно, что он не отдал Моше свой подарок, оставил в гостинице – ни для кого. Пусть Пятикнижие, но ведь от души. Да и потом, кто знает, может быть, Аскель найдет время заглянуть, почитать, а после…. А он принял часы, которые боится надеть.

Вздохнув, пододвинулся еще на шаг к стойке. Только сейчас обратив внимание. как много военных в зале. Ну да, хунта перевернула новый лист страны весной этого года, скинув вторую жену Хуана Перона. Верно, оппозиция еще разыскивается, комендантский час действует, собрания и митинги запрещены, а несогласные исчезают – как тот знакомец Моше, что прислал фотографию. Сколько за последнее время, да с самого конца войны, он перевидел подобного – частью по телевизору, частью своими глазами. И не где-то в глуши, как тут, нет, фашизм неизменно поднимал голову и в самой Европе. Будто из Италии начала разрастаться громадная грибница, которая дала всходы в Испании, затем Германии, а после победы над странами Оси, затихнув ненадолго, вновь появилась в Португалии, Греции. И казалось, совсем недавно эти режимы были сметены силой одного только народного гнева. Но нет, исчезнув в Лиссабоне и Афинах, они продолжали появляться на окраинах. В Чили, теперь здесь, в Аргентине. Впрочем, Испания тоже никуда не делась, и Франко, ее бессменный фюрер, продолжал жестоковыйное свое царствие. И сколько ему продолжаться, Бог лишь ведает. Поджидает, когда найдутся те, кто захочет не просто повыдергивать грибы, но прополоть всю планету, уничтожая грибницу, окутавшую ее, опутавшую, поразившую в пяту и в голову.

– Цель визита, синьор фон Хорн? – спросил таможенник на неплохом немецком, мельком глянув на старика. Трегубов кашлянул.

– Встреча с давним товарищем, – послышался хлопок, будто взорвался бумажный пакет. Владислав вздрогнул, нет, всего лишь удар старой печати по чужому паспорту.  Документ возвращен, можно идти дальше.

Трегубов не стал задерживаться в здании. Подойдя к стоянке такси, выбрал одного из бросившихся к туристу, наименее жадного и борзого. Спросил о гостинице. Местные тоже неплохо знали немецкий, примерно как и он испанский. Но если они исключительно потому, что германцев в Аргентине после войны превеликое множество, то Владислав немало проехался по Валенсии и Каталонии, в поисках Хаммершмидта, еще в шестидесятых. Ниточка вела именно туда. Надежная ниточка.

Каратель не стал надолго задерживаться в Германии: добравшись с маршем смерти до Ростока, он доплыл до Гамбурга, где и переждал какое-то время. Уже как Маркус Рёш. Видимо, взяв имя того «розового треугольника», что пожертвовал собой ради… ради чего? Он, верно и сам не понимал, почему по-прежнему столь добросердечен к палачу, ведь Каратель отныне стал никем, и уж точно не отправит его в «тир». Стал даже не одним из них, много ниже – разыскиваемым преступником. А его все одно укрывали, прятали.

В начале сорок шестого Хаммершмидт уехал в Голландию, некоторое время селился в Роттердаме, затем перебрался в Антверпен и оттуда уже – в Севилью. С пятьдесят второго какое-то время он точно находился там. Только сейчас Трегубов узнал, что целых шесть лет. Потом что-то случилось, что-то странное, как странна была его попытка спрятаться в фашистской стране по документам мужеложца. И Хаммершмидт бежал в Аргентину. Один ли, нет, тут товарищ Аскеля помочь не успел. Трегубову предстояло выяснить все самому.

Ехали долго. На жаре, в которую он попал с зимней прохлады Касабланки, каждый километр едва тянулся, хотя скорость на шоссе, куда выбрался старенький «Понтиак», казалась приличной. Все стекла опущены, лицо овевает ветерок, впрочем, он не давал прохлады, лишь разгонял жар машины, заменяя его духотой улиц. Ближайшая к аэропорту гостиница располагалась в часе езды – неприметный отель на самой окраине столицы, окруженная яркой листвой неведомых растений. После промзоны, мимо которой долго ехало такси, истерический зеленый резал глаза. Тут ко всему надо привыкать.

Водитель любезно согласился подождать, если вдруг в гостинице не окажется мест. А затем помог занести тяжелый чемодан, поблагодарил пассажира за щедрые чаевые – Трегубов совершенно не знал, сколько надлежит здесь давать на чай – и тотчас испарился. Лифта не было, на третий этаж пришлось подниматься пешком. Он немного запутался, пока искал свой номер, пока тыкал ключом в скважину. В комнате невыносимо душно, он распахнул дверь, выходящую на крохотный балкон-корзинку, где только и стоять можно было, дожидаясь рассвета и увидел хоть что-то знакомое. Бескрайний океан, по которому двигались вереницы кораблей, спеша по своим делам. Обломок Касабланки, неведомо каким образом оказавшийся в этих местах.

И тут навалился страх. Он сел на кровать, затем лег, стал читать Псалтирь. Ничего не помогало. Казалось, прошлое восстало из могилы, куда его так усердно пытались загнать многие, он в их числе, и теперь представ пред ним во весь рост, взвешивает, напоминая о всяком дне, проведенном в застенке, о всякой встрече с Карателем, о каждом миге, когда Всеволод видел его, встречался с ним, отводил глаза от его пронзительного ледяного взгляда – на плацу, на трассе, возле бараков. Казалось, он был везде и нигде, казалось. Хаммершмидт сам прибыл за ним. И сейчас, все такой же молодой и сильный, подавляющий, подобно Голиафу одним своим видом все войско Саулово. Сказал Филистимлянин: «сегодня я посрамлю полки Израильские; дайте мне человека, и мы сразимся вдвоём». И услышали Саул и всё Израильтяне эти слова Филистимлянина, и очень испугались и ужаснулись.

Он открыл Писание на этом месте, стал читать, постепенно успокаиваясь. Но едва только мысль коснулась встречи с Хаммершмидтом, страх вернулся, Филистимлянин снова одержал победу одним лишь воспоминанием о себе. Весь день Трегубов провел в номере, спустился лишь к ужину в ресторан, где заказал много, ибо глаза жаждали еды, а поел совсем чуть, ибо желудок отказался переваривать ее. Ночь так же прошла неспокойно, он забылся лишь под утро, читая Плач Иеремии, странно, что именно эта книга помогла Всеволоду забыться. Проснулся поздно, поднявшись, ощутил в себе силы и побороть страх и двигаться, двигаться к цели. А потому спустившись, попросил у администратора узнать место жительства синьора Альфонсо Хименеса, шестого года рождения, переселенца из Испании, прибывшего в город в пятьдесят восьмом. Выплатил деньги и отправился в ресторан завтракать.

Странно он ощущал себя в эти минуты и часы. Вернее сказать, не ощущал вовсе, время остановилось, превратившись в ожидание, которое вдруг позабылось, став чем-то странным, вроде и тревожащим душу, но не сильно. Примерно, как сытая кошка играет с пойманной мышью, то придавит чуть лапой, то отпустит, да так, что мышь запамятует, что находится в плену, озаботится делами, покуда кошка снова не напомнит о себе и снова не прижмет.

Трегубов поднялся в номер. Долго искал заветную дверь на третьем этаже, потом вспомнил, что на ключе есть бирка: только так и нашел. Принял таблетки и через несколько минут или может час – время по-прежнему стояло на месте – услышал телефонный звонок. Поднял трубку.

– Ваш друг синьор Альфонсо Хименес проживает по следующему адресу, записывайте, – донесся голос администратора. Трегубов еле нашарил ручку и лист бумаги в ящике стола. – Вызвать такси?

Часа или минуты не прошло, как такси прибыло. Пока ждал, Всеволод не отходил от телефона, потом спохватился. Вспомнил про пистолет, достал чемодан, и заперев дверь, начал доставать детали.

Странное дело, сборка «Вальтера» его заметно успокоила, рутинное дело принесло ясность мыслям, очистило голову, отогнало страх. Теперь он знал и что говорить и как обратиться. Вниз спустился сразу после звонка, оставив пиджак на спинке стула. Этот день казался не таким жарким, как прежний, но все одно, аргентинское лето, пусть даже и только начавшееся, давило немилосердно. Пистолет удобно лежал в кармане брюк, его легко было выхватить и направить в грудь или голову. Он еще не решил. Хаммершмидт был одного роста с ним, но все одно Филистимлянин… нет, все же Каратель казался великаном лишь потому, что все прочие склонили выи пред ним. А не склонивших быстро, слишком быстро, отправляли в медицинский отсек для опытов.

Такси повезло его сперва по окраинам, затем вроде как в центр, после чего он увидел реку, и сразу за ней тихую, зеленую улочку, где «Понтиак» и остановился – на самой ее средине. Невысокое здание напротив и есть убежище Карателя.

В этом районе Буэнос-Айреса дома не слишком походили на привычный испанский колониальный стиль – скорее, тут примешивался еще горьковатый привкус германской педантичности и точности во всем. Хотя бы в том, как аккуратно всаживал пули…

Он позвонил, обрывая начавшийся ток мыслей. Дверь долго не открывали, наконец, женщина в летах, но все же заметно моложе Всеволода, распахнула ее перед странником.

– Чем могу быть любезна, синьор? – такси тронулось с места, водитель понял, что больше не понадобится старику. Трегубов на мгновение растерял ход заготовленных мыслей, но тут же спохватился. Одного осторожного прикосновения пальцев к «Вальтеру» хватило.

– Я хотел бы увидеть Альфонсо Хименеса, это мой давний знакомый еще с времен войны. Я искал его.

Лицо ее переменилось.

– Вы друг Альфонсо? Я… право же, я никак не ожидала, что…. Для меня большая честь… синьор, простите, как ваше имя.

– Франц фон Хорн.

– О, господи святый! – всплеснула руками она. – Вы, наверное, издалека прибыли?

Трегубов кивнул.

– Из Баварии. Я очень долго искал своего товарища, и…

– О, боже, – повторила она, – двадцать лет прошло.

– Я только недавно узнал, что он здесь живет.

– Простите синьор фон Хорн, ради бога, простите. Мой муж, он, он умер. Шесть, почти семь лет назад, в начале семидесятого, упокой, господи, его душу.

 

Он пошатнулся. Прошептал быстро, едва слышно: «погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек! День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет! Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!».

Синьора Хименес поспешила на помощь Трегубову. Обняла за талию, помогла зайти в дом. Усадила в кресло, стала спрашивать, какие лекарства он принимает. Старик произнес только : «воды», доставая из кармана сорочки капли; просьба тотчас была исполнена.

– Позвольте, позвольте мне самой. Тридцать капель, да? Все верно. Вот, я поставлю вам вентилятор, сегодня очень уж жарит. Особенно для вас, ведь там, в Баварии, сейчас уже снег.

Он выпил. Холод разлился по груди, прогоняя жжение.

Хозяйка дома продолжала:

– Мне так жаль, синьор Хорн. Так обидно. Ведь мы с ним двадцать лет прожили, а из друзей, его так никто и не посетил. Не вспомнил. Вот только вы. Да у него судьба была такая, он ведь, – женщина оглянулась по сторонам, подсела. Будто кто подслушать мог, – он ведь в концлагере сидел.

Трегубов молча закатал правый рукав. Увидев знакомые числа, синьора Хименес немного пришла в себя.

– Так вы тоже с ним. И ведь какое мерзкое обвинение, не отмоешься и по сей день. Надо же, назвать его мужеложцем, наверняка, бывшая мстила. Замечательный человек, честный, благонравный, истинно верующий, говорю вам. И умер, как дитя, во сне. Ни мучений, ни тревог, мы заснули в одной кровати, а проснулась я одна уже. Сейчас он уж у престола господня…. Но я вас утомила, верно, мне все говорят, мол, слишком много говоришь, Лусия. Лусия, это мое имя, простите, я даже представиться запамятовала. Так нехорошо вышло.

– Маркус Рёш… – медленно разлепил губы Владислав.

– Все верно, именно так его звали прежде. До переезда. Мы с ним познакомились в пятьдесят третьем, когда он проживал в Севилье. Там и венчались. А потом… да, Испания не лучшее место для узников фашизма, не лучшее, но он так надеялся, он думал, с нами обретет и покой и радость. Не вышло. Кто-то, верно его бывшая, и тут нашла. Известила власти, что он прежде был, как это… треугольник…

– «Розовый треугольник».

– Верно, написала донос. Ну и эти спохватились. Но как же можно. У нас двое детей, Исабель и Карлос. Пришлось переехать к моим родичам. Муж, больше не хотел рисковать, мало что. Прав, конечно, прав. Взял себе другое имя, подделал паспорт. А тут уже ничего не понадобилось. Удивительно, что вы его отыскали. И так жаль, что опоздали.

Трегубов молча протянул ей фотографию. Она кивнула. Все верно, он самый, это лагерное фото, верно? Старик только кивнул. А затем попросил отвезти его на кладбище.

– Попрощаться, да я понимаю вас, понимаю. Я вожу машину, давайте так и сделаем. Но вы неважно выглядите, может чуть позже, вечерком, сейчас самая жара.

Они все же двинулись в путь, оказалось совсем недалеко. Небольшая церквушка и почти семейное кладбище. Возле одной плиты Лусия остановилась. Замер и Трегубов, увидев знакомые черты лица, выгравированные в граните. Молча повернулся и прошел в церковь. Отыскал пастора.

– Да сын мой, такое несчастье. Уважаемый человек, хорошая семья. Я помню как отпевал его, в тот день дождь лил как из ведра, будто сами ангелы Господни проливали слезу…. Постойте, куда же вы, сын мой.

На предложение синьоры Лусии погостить, помянуть такого человека, отказался. Попросил вызвать такси. Как ни уговаривали остаться, рассказать о муже, отказался наотрез.

Поначалу хотел съездить в гостиницу, вернуться с папкой, показать синьоре фотографии ее мужа, сделанные в Заксенхаузене, те самые, что он показывал еще в Голландии и Испании. Немцы любили документировать каждый шаг неофитов, кто только причастился кровью прежних товарищей своих и оказался у них на несрываемом крючке. Потом передумал. Воистину, многие знания, многие скорби. Ни к чему это, ни к чему. С Хаммершмидтом он остался наедине.

 

Глава 5

«Я человек, испытавший горе от жезла гнева Его. Он повёл меня и ввёл во тьму, а не во свет. Так, Он обратился на меня и весь день обращает руку Свою; измождил плоть мою и кожу мою, сокрушил кости мои; огородил меня и обложил горечью и тяготою; посадил меня в тёмное место, как давно умерших; окружил меня стеною, чтобы я не вышел, отяготил оковы мои,  и когда я взывал и вопиял, задерживал молитву мою;  каменьями преградил дороги мои, извратил стези мои».

Он отбросил Писание, не долетев до стола, книга упала на пол. Он даже не повернул головы. Голова опустела, душа охладела, члены онемели. Все затихло. И только сердце неохотно, лишь по зову неумолчного долга, продолжало гнать кровь по венам, даруя ему ненужную, никчемную жизнь.

Все время, всю неделю, что он оплатил за номер в гостинице, провел в бессмысленном оцепенении. Иногда спускался есть, заставляя себя, иногда забывал. Персонал был в курсе случившегося, Трегубов сказал, что его знакомец умер. Потому о нем заботились в меру сил: персонал старался поменьше возиться с пылесосом возле его комнаты, и изредка напоминал о себе, а то мало ли что может случиться с постояльцем, пережившим такое потрясение.

Все это время он пытался читать, тщетно, пытался гулять, напрасно, пытался пить, не помогало, пытался мстить хотя бы жене, глупо…. Прав был, когда сказал Моше, просто кончился завод, глупо, безнадежно, но завод кончился, и сейчас он просто не представлял себе, что делать, не мог измыслить себя заново. И ничто не помогало ему в том. Не спасало, как бессчетные разы прежде. Он ложился на кровать, но не видел Престола, лишь далекие звезды и планеты, скопления и галактики кружились в своем бесконечном танце в бескрайней бездне, призывающей бездну голосом водопадов своих, автострад своих, кораблей и маяков своих. Мир, трепетно воссозданный прежде, обрушился, оставив его в одиночестве и некуда было идти, негде искать помощь.

«Вальтер» он выбросил еще на третий день, хотел забросить и часы, но передумал. Перед последним днем хотел продлить проживание, и снова отказался. Когда настало время, ему помогли собраться, упаковать чемодан. Библию он оставил на столике. Наверное, так правильнее, он почему-то почувствовал странное облегчение, когда сделал это. Вдруг вспомнив ощущение из далекого детства: родители его были верующими людьми, каждое воскресенье ходили в церковь, водили и сына. Каким же радостным было возвращение! Как они не понимали его восторга.

Таксист помог забраться в машину. Его высадили у стойки регистрации, помогли добраться до самолета. Когда лайнер оказался над океаном, Всеволод, скорее по привычке, нежели осмысленно, достал из внутреннего кармана пиджака трепаную записную книжку, долго листал. Кому звонить, кого беспокоить, кого просить о помощи. Все телефоны в ней остались в прошлом. Как и он сам.

Вот разве что.

Он отлистал в начало и обвел карандашиком телефон Моше. По прилету надо будет позвонить, сразу же. Объяснить, спросить, узнать. Может, с ним, с его друзьями происходило подобное, может, он намекнет, подскажет…

 

12-20 декабря 2016

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Enter your email address to follow this blog and receive notifications of new posts by email.

Присоединиться к ещё 7 подписчикам

Календарь

Апрель 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Мар   Июл »
 12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
%d такие блоггеры, как: